Хенце очень нравилось, когда Старик обращался к нему на «ты». Это означало, что у командира хорошее настроение. Некоторое время в каюте стояла тишина, изредка нарушаемая лишь позвякиванием посуды, которую расставлял вестовой.

— Что нового, Хенце?

— Ничего особенного, господин капитан-лейтенант, — Хенце замялся. — Только… капитан- лейтенант Фишель просит разрешения срочно поговорить с вами.

— Что у него там? Сейчас, до подъема? — недовольно буркнул Шюттенстрем, вытираясь мохнатым полотенцем. — Передайте, пусть зайдет минут через десять. Принесите тогда уж и вторую чашку.

Старик не мог, конечно, высказать Хенце свое недовольство, хотя ему и хотелось сделать это. Но вестовой прекрасно все понял и со словами «слушаюсь, командир» вышел из каюты. Словом «командир» в определенных случаях пользовались матросы на судне при обращении к Шюттенстрему. На лице Старика появилась улыбка: хорошие все же ребята на «Хорнсрифе»! Но визит Фишеля в такой ранний час был ему не по душе.

Шюттенстрем уже сел за стол, когда в дверях появился старший помощник:

— Доброе утро, господин капитан-лейтенант! Надеюсь, хорошо отдохнули?

— Здравствуйте, господин Фишель, садитесь, пожалуйста. Как говорится, утренний час дарит золотом нас. Но у вас, должен сказать, не очень-то сияющее лицо. Что-нибудь случилось?

Снова начался разговор, уже не раз происходивший между Шюттенстремом и Фишелем и касавшийся порядков, уже давно установленных на судне. Старший помощник полагал, что дух, царящий на «Хорнсрифе», не соответствует немецким военно-морским традициям и требованиям воинской дисциплины. Но Фишелю никогда не удавалось настоять на своем: Шюттенстрем имел собственную определенную точку зрения на авторитет командира и послушание подчиненных. Однако старший помощник не сдавался, надеясь установить на «Хорнсрифе» свои порядки. На этот раз Фишель заговорил о Кунерте.