Было похоже, что он, не имевший никакого отношения к хирургии, собирается мне ассистировать.

"Мы с вами, служители медицины..." Эта фраза объединяла нас всех -- и тех, кто лечил, и тех, кто администрировал, и тех, кто дежурил в гардеробе, никому не давая выделяться. Все служили одному общему делу -- и в своих усилиях и заслугах были как бы равны.

"Почему он торопит, настаивает? -- не мог понять я. -- Сколько предстоит других операций! Они же его не тревожат..."

-- Вы всегда считаете, -- продолжал Семен Павлович, -- что риск --благородное дело. Не так ли?

-- Если он неизбежен. Только в этом единственном случае.

-- Согласен, оговорился... Какой же тут риск? Мы-то с вами знаем, что его нет.

Манеру говорить Семен Павлович усвоил профессорски вальяжную, хотя не был даже кандидатом наук. Добротный, словно пропитанный высококачественными маслами голос задавал вопросы, демократично приглашал к размышлениям. Глубокое самоуважение не позволяло Семену Павловичу срываться и понукать. И хоть к тому времени наши отношения с ним подошли до границы взрывоопасной зоны, по разговору это угадать было трудно.

-- На столе, под стеклом, были разложены фотографии жены и сына в таком количестве, что это смахивало на рекламную витрину фотомастера. Широко было известно, что у главврача дома все в полном порядке: никаких историй и слухов.

Сдержанно, ослабленный каким-то особым устройством, зазвонил телефон. По голосу Семена Павловича я понял: звонили оттуда, где все было "в полном порядке".

-- Молодец, сын! -- переполненный отцовской гордостью, сказал в трубку Семен Павлович. -- Так держать, дорогой!...

Несколько мгновений он отходил от благостной удовлетворенности, возвращался к больничному непокою.

-- Сын готовится к поступлению в технологический институт. Занимается так, будто предстоит защищать диссертацию. Сам, без всяких родительских инъекций! Но вернемся к другому сыну... Я знаю, что вас тревожит. Однако поднимать шум по поводу давнего шума в сердце? Кто из нас в детстве не шумел? Сейчас-то есть отклонения?