-- Не нахожу. Но сердце -- загадочный механизм, его действия порою непредсказуемы.

-- А разве предсказуемы приступы аппендицита? Что, если они настигнут в лесу? Или где-нибудь в другом месте, за сотни километров от города? Как тогда поведет себя сердце? Мы с вами, служители медицины, должны поразмыслить... И избавить этого Тимофея от трагических неожиданностей, а заодно-- от болей и тошнот. Он воскреснет!

Воскреснуть Тимоша уже не мог.

Марии Георгиевны на кладбище не было. Ее не могло быть... Если она и передвигалась, дышала, то все равно жизнь ее кончилась.

Я впервые увидел, что лицом Тимоша был в отца. Но похожие черты еще не делают людей похожими. К его великанскому добродушию хотелось припасть, а от отца хотелось отпрянуть. Я и отпрянул, когда он подошел ко мне.

-- Это вам не пройдет! -- сказал он.

-- Я понимаю.

-- Вам еще предстоит понять... и узнать меня!

В его словах не было скорби, отчаяния, а были разгневанное самолюбие, униженная гордыня: с ним этого не должно было случиться. Ни при каких обстоятельствах!

-- Его отец требует комиссии! -- сообщил через несколько дней главный врач как бы с позиций моего союзника или защитника.

-- Я не думаю об его отце.

-- А о ком же вы думаете? Я не ответил.

-- А знаете, кто его отец? Ректор технологического института!

-- Меня больше волнует, что с его матерью. Главный врач пренебрежительно отмахнулся:

-- Они давно развелись.

Мария Георгиевна уже не была женой ректора -- и ее горе Семена Павловича не тревожило.

Вообще не страдание вызывало его сострадание... Он сочувствовал не тому, кто нуждался в сочувствии, а тому, в ком нуждался сам.

И вдруг халат показался мне тесным -- я рванул его так, что сзади разлетелись тесемки. Белая шапочка показалась тяжелой -- и я сдернул ее с головы.