— Чего ты в амбицию ударяешься-то? — спокойно спросил Нефёдов. — Подбери нервы! Лично я не за этих бюрократов воевал, у которых задница на плечах, а вместо сердца каменный забор, чтобы на всякий случай никого не пущать, куда не велено. Я за свой народ воевал, за соседского пацана, у которого отца-пограничника в первый день войны в Бресте убили, за старушек, которые в деревне с голоду пухли, но весь собранный урожай до последнего зёрнышка фронту сдавали. Вижу, забыл ты, дружище, что злость на немцев у нас была такая, что о себе как-то не думалось. Бьюсь об заклад, не волновались мы с тобой тогда, братишка, насчёт того, увенчают ли нас после победы банными венками из лавра и станут ли уважительно сажать в президиумы за кумачовый стол как самых почётный гостей или нет.

— Это верно, батя! — мгновенно просветлев, энергично закивал Одесса. — Мы тогда на другие комплименты нарывались — серьёзные мужчины из Люфтваффе нам частенько полный рот зуботычин напихивали, особенно первый год боёв. Как вспомню, на каком недоразумении мы с ними воевали, хочется самому себе памятник воздвигнуть и возложить к нему венок от потрясённых сограждан. И ведь наводили же шороху у фрицев в интимных местах! — Лёня дул уже четвёртую кружку пива, закусывая солёными сухариками, которые были насыпаны горкой перед ним на тарелке. — М-да, командир, красиво ведь жили! — Глаза Красавчика наполнились ностальгической грустью. — И в самом деле, плевать нам было на то, что у немцев самолёты цельнометаллические, а фюзеляжи наших ястребков из-за дефицита алюминия выклеены из фанерного шпона и что после посадки твой «ишачок» или ЛАГГ можно было использовать в качестве сита для промывки лапши из-за множества пробоин…

Выпив за «не вернувшихся из боя товарищей», фронтовые друзья начали вспоминать забавные подробности своей службы.