— Вот и помирились! Вот и помирились! Отбой! Отбой!

Мимолетное воспоминание об этом случае вызвало легкую, нежную улыбку на лице Буранова. Солдат, напомнивший Буранову очень дорогое, и сам стал как-то особенно дорог ему, и полковник вздохнул с облегчением, когда тот спрыгнул в траншею. Отстраняя думы о семье, Буранов сказал:

— Вот дьяволы! По отдельному солдату артиллерийский огонь открывают. Снарядов не жалеют!

— Нам бы столько снарядов! — отозвался старший лейтенант.

— А что, разве у вас в полку снарядов мало?

— Да как будто и немало, а все об экономии твердят.

— И правильно! Зря стрелять негоже. Если б мои артиллеристы вздумали стрелять, как сейчас немцы, я бы их взгрел. А за шатание под огнем тоже взыскивать надо.

— В земле-то сидеть прискучит, товарищ полковник, — сказал разведчик, по фронтовой привычке без особой церемонии ввязываясь в разговор начальства. — А может, в самом деле, табачку не хватило. Не куривши-то в земле сидеть и вовсе тошно.

— Нет, на рожон лезть не годится. Почему немцы так не разгуливают?

— Гайка слаба, товарищ полковник. Куда им?

— Брось врать, Клюев! — перебил лейтенант. — У них тоже есть отчаянные.

— Так это — которые пьяные, — не сдавался разведчик. — Известное дело: накачают солдата шнапсом, ну, он и делается, что бешеный бык. Так разве ж то настоящая храбрость?

— Нет, друг, — с улыбкой возразил Буранов, — есть и у немцев храбрые люди. Нельзя отрицать. Да ведь не в том суть. Кто за что дерется, вот в чем главное...

Но развивать мысль эту полковник не стал — погрузился в наблюдения, словно бы всем существом своим перенесся туда, где скрывался противник.

Неартиллеристу, а тем более человеку невоенному рассматривать там было бы нечего: что интересного в плоском, буром бугре, усеянном битым кирпичом? Но Буранов двадцать лет служил в артиллерии и умел видеть прячущегося противника. А сейчас для него не было ничего на свете интересней этого унылого пейзажа.