Уэлш все еще продолжал издеваться над Файфом, и Сторм подумал, не следует ли вмешаться. Он не испытывал особой любви и даже симпатии к Файфу, хотя считал его в общем неплохим парнем. Но Уэлш, как правило, не мог вовремя остановиться. Он затевал что-нибудь в этом роде для развлечения, но продолжал даже тогда, когда затея уже переходила границы смешного. И хотя эта ругань развлекала поваров, глушила в них мысль о воздушном налете, Сторм решил, что пора положить конец этому издевательству. Его избавил от такой необходимости громкий, вибрирующий рев сирены, который вырвался из рупора громкоговорителя и, оглушая всех, заполнил весь раскаленный трюм. Этот резкий звук заставил подскочить всех, даже Уэлша.

Это был сигнал для обитателей трюма приготовиться к высадке, и, когда он прозвучал, все, что было раньше, потеряло значение и перестало существовать. Прекратились, прерванные посредине, игры в кости и покер, каждый хватал назад свою долю с кона, а если мог, то немного лишнего. Беззвучно оборвались посреди фразы разговоры, и никто уже не помнил, о чем шла речь. Уэлш и Файф уставились друг на друга, позабыв, что Уэлш только что поносил Файфа, чтобы позабавиться. После столь долгого и напряженного ожидания казалось, что со звуком сирены сама жизнь пересекла какой-то рубеж, и все, что было прежде, не имело и уже никогда не будет иметь связи с тем, что предстоит потом. Все торопливо бросились к своему снаряжению, раздались команды сержантов: «Живей! Выходи на палубу!», «Хватит болтать, быстрей собираться!» — и в какой-то момент вдруг наступившей среди беспорядочного шума всеобщей полной тишины неизвестно откуда раздался высокий и резкий голос безымянного солдата, настойчиво доказывающего что-то соседу: «Уж я, черт возьми, ручаюсь!» Потом шум возобновился, когда все вновь стали возиться со своим снаряжением.