Молодой волчонок и сам оттачивал зубы. Бывало, даст взаймы товарищу два гривенника, а просит отдать на пять копеек больше. В пятом или шестом классе — точно он уже не помнит — поднялся шум. Кто-то из ребят схватил Фадея за грудки. Вышла потасовка, а с нею получилась огласка на всю школу. Тут комсомол подключился. Как, да что., да почему?

Фадей не оробел:

— Подумаешь, взял пять копеек. А что, задаром должен давать? Государство, когда кладешь деньги, тоже начисляет процент.

Фадей к тому времени с одобрения отца открыл счет на свое имя и, как только накапливал пять-шесть рублей, относил их в сберкассу. Где брал? И отец понемножку ссуживал, и от мачехи тайком что-нибудь да отламывалось, и сам подрабатывал. Правда, после того случая ссужать деньгами товарищей уже не решался. Но он развил кипучую деятельность старьевщика, подбирая все, что плохо лежит, сдавал в утиль, не забыв надеть при этом постиранный, аккуратно выглаженный красный галстук.

С малых лет он научился выколачивать деньги там, где серебром, казалось, и не пахло. Ловил певчих птиц и продавал любителям. Снабжал рыболовов червями. Вылавливал на улицах диких голубей и, выдав их за домашних, сбывал по выгодной цене.

Когда радио сообщило о том, что фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз, в первые часы вся Москва словно оцепенела. И только в доме Ашпиных началась радостная суматоха. Мачеха затеяла побелку, словно гитлеровцы уже на следующий день должны были войти в столицу, и она хотела встретить победителей в квартире, сияющей чистотой. Отец потирал руки. Ну, теперь-то должно выгореть. Это вам не Финляндия, дорогие товарищи, это сама Германия. Пол-Европы подчинила, с ней шутки плохи. Правда, Фадея, видно, возьмут в армию — парню исполнилось двадцать лет. Тут уж ничего не поделаешь, броню на буфетчиков — а сын пошел по родительской дорожке — не достанешь ни за какие деньги. Что ж, пусть поедет на фронт.

— Только знаешь, сынок, одна у тебя голова, не две. Дурак будешь, если сложишь ее задарма, свою головушку, — поучал он.