А Фадею всегда хотелось жить на широкую ногу. Не сорить, разумеется, деньгами. К этому он не привык. Напротив, с детства отец Зиновий Кириллович приучал сына беречь копейку. Копейка к копейке, глядишь, рубль в шкатулке, а там и тридцатка. Катится колобочек, все больше обрастая и хрустя радужными бумажками, ай, да колобочек, ай, да толстая дева, ай, да звонкий голос. Хе-хе! К чему нам тоненькая, нам дай пожирнее, чтоб не пачка, а целая жменя в руках.

Одно угнетало Зиновия Кирилловича: пустить бы капитал в оборот. Целиком ли, по частям ли. Чтоб доход приносил. Но где там! Не та власть. Воспрещает: эксплуатация, то, се! Сейчас бы старые времена. Уж и развернулся бы он тогда! Достал бы из тайников то, что нажито годами, и пошел, пошел в гору, только пыль столбом! Под проценты деньги давал бы, заводик бы какой-никакой отхватил, хотя бы и на паях с кем. Фу ты, ну ты! Чем мы хуже, скажите, пожалуйста?

Он годами выжидал. По его глубокому убеждению власть, если только она не опирается на золото, на хозяев, рано или поздно должна рухнуть. Но шли годы, а страна, к его удивлению, вовсе не хирела.

В двадцать девятом он было обрадовался, когда узнал о коллективизации. Сломят, мол, теперь большевики шею. Где там мужика заставить уничтожить межи. Это не городской пролетарий. Нет, мужик — хозяин, он горло перегрызет за свою землицу. Хоть плохонькая, да своя. И пошлет вас с вашей коллективизацией подальше.

Раком-отшельником жил Ашпин-старший. Жена, царство ей небесное, умерла вскоре после революции, рожая сына. Что ж, бывает. Он не сердился на Фадея за это. Хороша была Матрена Григорьевна, слов нет, да ведь на все воля всевышнего. Бог дал, бог взял. Надо будет, еще женимся.

Через год в доме появилась молодуха. Сама не первой свежести, зато прибыли с ней как бы помолодели. Уж такая хозяйственная, ничего из дому, все в дом да в дом.