Вот тут-то ложка Анны и замерла, не дойдя до рта. Последний, и так широко открытый, чтобы принять в себя порцию пудинга, раскрылся еще шире от удивления, а в глазах, только что мерцавших от удовольствия, зажглись большие знаки вопроса.

Дэнни поспешил ответить на ее невысказанный вопрос.

— Французы, — пробурчал он с набитым ртом.

— Что он сказал? — вопросила Анна трагическим шепотом.

— Он сказал, что пудинг «ужа-а-асный», — засмеялся Бом-Бом.

Однако шутки тут были неуместны, и Анна не присоединилась к общему веселью. Она положила ложку на тарелку и сказала таким тоном, будто ее только что смертельно оскорбили:

— Но я не понимаю, что он говорит!

Мой французский на самом деле ограничивался знанием того, что papillions очень belle, vaches едят траву, a pleur — мокрые.

— Можно я его попрошу? — прошептала она.

— Попросишь чего? — насторожился я.

— Написать, что он сказал.

— А-а… Да, конечно.

С карандашом и бумагой наизготовку Анна двинулась к их столику, чтобы попросить matelots «написать это большими буквами — про пудинг». К счастью, один из matelots говорил по-английски, так что им даже не понадобилась моя помощь. Пару чашек чаю спустя она вернулась за наш столик и даже умудрилась выдать что-то вроде «au revoir»

После этой встречи она не могла успокоиться дня два. Тот факт, что во Франции больше людей, говорящих по-французски, чем в Англии — говорящих по-английски, поверг ее в шок.

Через несколько дней я повел ее в библиотеку и показал книги на разных языках, но к этому времени Анна уже справилась со своим удивлением и нашла ему укромный утолок у себя в душе. Как она объяснила мне позднее, если как следует подумать, то ничего удивительного в этом не было: ведь и кошки говорят на кошачьем языке, собаки — на собачьем, а деревья — на… на деревьем. Так что нет ничего удивительного, что французы разговаривают по-французски.