В дело пошли железный брус и несколько досок; потом лошадь потянула, а мы толкнули. Колесо соскочило из путей легко и гладко, как пробка из бутылки. Кто-то хлопнул меня по спине.

— Отлично, парень! Ты это здорово придумал. Как мне было сказать, что вовсе не моя идея? Как объяснить, что это она все придумала? Поэтому я просто принял похвалу.

Да, Анне вообще везло на подобные случаи. В такие моменты я испытывал огромное удовольствие и гордость за ее достижения. Но были и другие — когда мне было ужасно больно, когда она переходила границы, когда ее суждения, замечания, реплики казались мне безрассудными, опрометчивыми, совершенно неуместными, и мне приходилось срочно извиняться, чтобы как-то сгладить впечатление. Она ничего по этому поводу не говорила, а я чувствовал себя подонком и долгое время ничего не мог с этим поделать.

Тем временем Анна проглотила понятие атома так же легко, как канарейка глотает канареечный корм. Выслушав рассказ о размерах вселенной и миллиардах звезд, она и бровью не повела. Эддингтоновы подсчеты общего количества электронов в мире давали цифру действительно большую, но и с ней можно было справиться. Не так уж трудно было написать еще большее число; Анна прекрасно знала, что последовательность чисел вообще не имеет обыкновения заканчиваться. Вскоре ей стало не хватать слов для описания очень больших чисел, и эта проблема приобрела огромную важность. Для большинства вещей числа «миллион» вполне хватало, «миллиард» требовался от случая к случаю, но если нужно было описать действительно большое число, название приходилось изобретать самому. Анна и изобрела: «сквиллион». Слово «сквиллион» оказалось очень удобным — его можно было растягивать, сколько Душе угодно, а она как раз начала ощущать необходимость в чем-то подобном.

Однажды вечером мы с ней снова сидели на стене у железной дороги, глядели, как мимо проносятся поезда, и махали любому, кто махал нам.