Мы прошли по узенькой набережной, сказали «привет!» паре лошадей, кинули в канал несколько камней и потопили банку из-под консервированных бобов. Набрав пригоршню плоских камешков, мы с полчаса «пекли блинчики», умудрившись забросить несколько из них аж на противоположный берег канала всего с одним касанием воды и приземлением точно на набережную. Потом мы нашли стоящую на приколе заброшенную баржу, забрались на нее и уселись на носу, свесив ножки с борта. Я выудил из кармана пиджака мятую сигарету, тщательно выпрямил ее, порылся еще и нашел спичку. Анна с готовностью подняла ногу, и я чиркнул спичкой по подошве ее ботинка. Прикурив, я глубоко затянулся.

Мы лежали там рядышком, стараясь впитать как можно больше солнечных лучей, которые с трудом смогли пробиться через пар и дым окружающих фабрик. Я мечтал о красивой белой яхте, бороздящей синие просторы Средиземного моря, и чтобы стюард приносил мне ледяное горькое пиво и прикуривал сделанные на заказ сигареты с моей монограммой. Солнце сияло бы в чистом голубом небе, а над водой струился бы аромат экзотических цветов. Рядом со мной валялось это очаровательное дитя, счастливое и довольное, излучающее свежесть, невинное, будто летнее утро. Откуда мне было знать, что этот маленький ангел уже раздувает огонь под своим котлом, где плавают вопросы и ответы, дожидаясь, когда от воды повалит пар? Откуда мне было знать, что она уже вострит свои скальпели, пилы и зубила и задумчиво взвешивает в руке кувалду, оценивающе глядя на меня? Где-то на середине второй пинты ледяного горького моя прекрасная белая яхта налетела на мину и мгновенно затонула. Вместо удобной кушетки подо мной оказалась железная палуба баржи, вместо подушки — бухта скрученного каната, вместо тонкой сигареты с монограммой — обвисший потухший бычок. Вместо аромата изысканных цветов над водами моего Средиземноморья плыло непередаваемое амбре с мыльной фабрики, работавшей в третью смену. Золотое око солнца подслеповатым размытым пятном щурилось через сернисто-желтые облака дыма из заводских труб.