Девчонки захихикали, а мальчишки стали делать соответствующие знаки, говорившие о том что, по их мнению, у меня не все дома. И их можно было понять. Нормальное течение их жизни вдруг грубо прерывается шестифутовым и пятнадцатистоуновым молодым верзилой, который торчит посреди улицы и орет так, что мертвые могут встать: «У меня в середине!» Мне адресовались сочувственные взгляды и негромкие замечания типа: «Должно быть, спятил!» и «А с виду-то и не скажешь!» Откуда им было знать, что я беседую вон с тем скачущим в тридцати-сорока ярдах впереди рыжеволосым демоном в образе маленькой девочки? Наверняка у парня припадок. Когда до меня дошло, челюсть у меня отвалилась, глаза вылезли, и я начал хватать ртом воздух, будто жестоко вынутая из аквариума золотая рыбка. Еще бы я не спятил! В приступе ужаса я быстренько выбрал якоря, взял ноги в руки, ринулся вдоль по улице и пробежал почти целый квартал, пока со скрежетом не затормозил перед Анной, которая преспокойно прыгала себе на одном месте.

Мой учитель — или правильнее будет сказать «мучитель»? — продолжал идиотически скакать на одной ножке. Я положил обе руки ей на голову и придавил к земле со словами: «Стоп машина. Прекрати. Ты себе все мозги отпрыгаешь».

Она остановилась и лукаво вопросила:

— Какой тут будет БОЛЬШОЙ вопрос, Финн?

— Откуда я знаю? — отвечал я, опасливо оглядываясь назад, словно ожидая увидеть, что за мной по пятам несется группа серьезных людей в белых халатах со смирительной рубашкой наизготовку.

— Ты боишься.

Мы пошли своей дорогой; она взяла меня за руку. Это было вовсе не обвинение, а простая констатация факта. Мы подошли к мосту через канал.

— Пошли вниз, к воде, — предложила она.

Я поднял ее с земли, перегнулся через перила и, вытянув руки, уронил на набережную с высоты футов примерно пяти. Это был наш обычный способ спускаться к каналу; лестницу, находившуюся в каких-нибудь двадцати футах, мы гордо игнорировали.