Обстрел продолжался. Внезапно крыша нашего нового убежища осела. На миг воцарились смятение и паника. В голове у меня обезумевшей телеграфной лентой пронеслась мысль: вот, значит, как чувствуешь себя погребенным заживо. Вот, значит, как… И внезапно обнаружил, что стою рядом с Малышом; мы оба с усилием поддерживали тяжелую балку, чтобы не допустить нового обвала. Малыш молча стоял, потея и стискивая зубы. Мне казалось, что от напряжения у меня ломаются все кости. Я даже невольно захотел, чтобы Малыш оставил эту неравную борьбу, тогда и мне можно было бы без потери лица сбросить часть своего бремени и спокойно погибнуть под обвалом. Но Малыш стоял твердо, и прежде, чем я успел устыдиться, появился Грегор с кувалдой и несколькими подпорками. Мы не оказались погребенными заживо, но были на волосок от этого.

Один конец убежища был определенно не безопасен; мы молча теснились, передавая по кругу сигареты и бутылку кальвадоса. Кроме грохота боя, слышались только жалобные стоны раненых. Парень семнадцати-восемнадцати лет дико кричал от боли — он лежал в углу, ноги ему чуть ли не в кашу раздавило тяжелой пушкой. Его вытащили и накачали морфием, но я считал, что шансы выжить у парня невелики. В любом случае было ясно, что ходить он больше не сможет.

Порта ползал между нашими ногами, собирая разбросанные взрывом карты. Легионер спокойно развернул маленькую зеленую подстилку и стал играть в кости, правая рука против левой. Остальные сидели или стояли в напряженных, как тетивы луков, позах. Мы достигли того предела страха и напряжения, за которым следует безумие; тут случайное замечание или пустяковое происшествие может превратить людей в диких животных, раздирающих друг друга когтями. Когда появилась еще одна стая крыс, это принесло облегчение: она дала нам оправдание насильственных действий и, может быть, предотвратила беду большего масштаба.