Остапчук уточнил:

— Они ж, ворожьи души, деревню подпалили, что под-над леском, с церковкой которая…

— Что? Что ты сказал?! — Давыдов вдруг, не мигая, глянул на Тараса Остапчука.

Остапчук снял с себя обгорелую, припорошенную землей ушанку, осторожно надел ее на голову политрука.

— Да шо ж я такого сказал? — растерянно спросил он.

Давыдов облизнул горячие губы:

— Ладно, ребята, теперь они не сунутся… А вы в тыл, на лес смотрите: сигнал будет…

Политрук не ошибся. Он знал, что это должно случиться: над дальним косогором медленно поднимались две зеленые ракеты. И тут же из-за синеющей на горизонте гряды леса, глухо и тяжко сотрясая воздух, донесся мощный орудийный гул.

Началось!

— Шубин, собирай людей, будем отходить.

Федор посмотрел на Давыдова большими главами:

— Как… отходить? Куда? Ведь дальше… нельзя.

— Теперь можно! Я приказываю!

Они брели по снежной целине через перелески и овраги в направлении угасших ракет. Где-то там проходит Наро-Фоминское шоссе. Ради него они стояли насмерть.

До дороги оставалось не более двухсот метров, когда донесся тягучий, приглушенный гул моторов.

Все как по команде остановились, настороженно прислушиваясь. Руки сами потянулись к автоматным дискам, гранатам, висевшим у пояса. Нервно залязгали затворы.

Но комиссар, поддерживаемый бойцами под руки, вдруг улыбнулся, быть может, вкладывая в эту счастливую улыбку свои последние силы, и сказал невероятное:

— Убрать оружие! Это… Это наши.

Солдаты вышли из густого ельника к широкому шоссе. По нему нескончаемым потоком к фронту двигались войска.

Остапчук, восторженно сияя глазами на почерневшем от пороховой гари лице, прошептал:

— Вот она, пошла, Рассея!

— Ну вот, а ты спрашивал, Тарас, когда же наконец, — дрогнувшим голосом сказал Давыдов, опираясь на плечо Остапчука.