Над ним склонилось потное, разгоряченное лицо Остапчука:

— Я зараз перевяжу…

— Отставить! — тихо сказал Давыдов. — К пулемету!

Остапчук просунул жилистую шею под здоровую руку комиссара, приподнял его и придвинул к брустверу, а сам, припав к «максиму», нажал на гашетку.

Давыдов потянулся к автомату, одной рукой с трудом уложил его на бруствер и, удерживая прыгающую мушку на цепи гитлеровцев, дал очередь; ППШ задрожал и внезапно умолк: в диске кончились патроны.

Здоровой рукой Давыдов нащупал ремешок от пистолета. В висках гулко стучала кровь, горячий пот заливал глаза. «Почему нет зеленых ракет? Где же подкрепление? — пронеслось в сознании. — Неужели не успеют?..» Он вытащил из кобуры ТТ, холодный и увесистый, привычным движением взвел курок. «Можем сойтись врукопашную, — подумал он. — Кто знает, чем это кончится…» Он стоял без каски, злой холодный ветер трепал его волосы, забивал дыхание.

— Шубин, поддержи правый фланг. Там у них жарко…

— Есть, товарищ политрук, — отозвался Федор, рывком доворачивая «дегтяря» вправо. — Вот вам гостинцы, гады фашистские, получайте!..

Давыдов его не услышал. Потеряв равновесие, он скользнул по стенке окопа, но удержался, впившись пальцами в промерзлую землю. Голова его бессильно опустилась на вытянутую, дрожащую от напряжения руку. Стоны, крики и пальба доносились теперь до его притупленного сознания, словно далекое эхо. Напрягая последние силы, он выпрямился и неожиданно твердым голосом крикнул:

— Стоять насмерть! Ни шагу назад!

Внезапно оборвался грохот стрельбы. Плотно и звеняще навалилась на уши тишина.

— Что такое? Почему? Шубин, Остапчук, в чем дело? — прошептал Давыдов, чувствуя, как по спине бежит знобкий холодок.

— Мы здесь, товарищ старший политрук. — Федор расстегнул ему шинель, просунул под мышку перевязочный пакет. — Драпанул фашист. Теперь он не скоро очухается. Эвон, все поле в трупах!