— А я и не сомневаюсь! Мы помним, как вы с горсткой бойцов отразили атаку фашистских автоматчиков, прорвавшихся к штабу. Голову нашей тридцать третьей армии, можно сказать, спасли…

— Было дело, товарищ полковой комиссар, — как-то буднично согласился Давыдов.

И Владимиров по его сосредоточенному виду понял: он всем своим существом уже там, где, истекая кровью, насмерть стоят солдаты.

— Вот только одно плохо, — шагая в ногу с Владимировым, задумчиво произнес Давыдов.

— Что именно? — насторожился полковой комиссар.

— Да то, что нельзя солдатам сказать об этой замечательной вести: только одно слово о наступлении, о резерве удесятерило бы их силы.

— Вы правы, но говорить об этом пока нельзя. Удар должен быть внезапным. Да разве у нас нет других средств, чтобы поднять дух бойцов, вдохновить их на подвиг? Мы же комиссары!

Владимиров, отбросив условности субординации, по-отечески положил ладонь на плечо Давыдову:

— Ты комсомольский вожак армии. Что мне тебя инструктировать? Не в одном переплете уже побывал… В общем, назвал я командарму тебя, Иван. И думаю, не ошибся.

Давыдов посмотрел на полкового комиссара и тихо сказал:

— Спасибо за доверие, Александр Федорович.

— Ну, брат, это после войны, если уцелеем, ты мне спасибо скажешь, — отозвался комиссар, пропуская Давыдова вперед к двери КП армии.

Там собрались командиры и политработники. Просторную горницу крестьянской избы освещала лампочка от аккумуляторной батареи. Из-за стола с развернутой оперативной картой устало поднялся высокий, плотный человек с коротко подстриженными волосами. Это был генерал Ефремов. Он только что ознакомил своих ближайших помощников с планом большого наступления, которому суждено войти в историю.

Никто тогда не знал, что и сам генерал войдет в нее, что, отлитый в бронзе годы спустя, поднимется он над пьедесталом памятника в Вязьме. Там, где в 1942 году, попав в окружение, вместе со своими солдатами будет сражаться до последнего патрона…