Комиссар Горелихин — сухощач вый, среднего роста, в потертом черном реглане — обвел собравшихся внимательными глазами и развернул газету.

— Вот о чем сегодня пишет «Правда»: «Надо удесятерить стойкость защитников Москвы… Под Москвой должен начаться разгром врага!»

— Каждое слово нашей «Правды» пусть не дает нам покоя! — горячо продолжал комиссар. — Будем работать и сражаться, как лучшие товарищи. Всю ночь-сегодня трудилась группа механика Ковригина по замене поврежденного мотора, а утром их самолет ушел на боевое задание. Подбитый под Солнечногорском экипаж лейтенанта Берестова не свернул с боевого курса, сбросил бомбы на артиллерийские батареи фашистов. А стрелок-радист этого экипажа Синкевич сбил из своего пулемета Ме-109. Так ведь, Ваня? — обратился Горелихин к Синкевичу.

— Было дело, — смущенно отозвался стрелок. Несколько мозолистых загрубелых ладоней легли ему на плечи:

— Да ты не тушуйся, герой ведь, факт!..

— Не зря я тебе, Ванюха, на совесть пулемет снаряжал!..

Комиссар поднял руку:

— Удесятерим же наши усилия, как требует партия! Враг уже на своей шкуре почувствовал всю мощь наших ударов. Вот послушайте, как оценивают нашу боевую работу сами фашисты.

Горелихин вынул из планшета сложенный лист голубой бумаги, развернул его, пояснил:

— Убитый под Волоколамском эсэсовец Гюблер писал своей невесте в Хемниц: «Ни одного дня не обходится без бомбежки. Сегодня мы могли бы даже проверить наши часы по русским самолетам, настолько пунктуально они появляются. У нас невероятные потери».

Бойцы вновь оживились: