— Тарас, — набивая патронами запасной диск, окликнул друга Шубин. — Знаешь, неловко перед ребятами, что в утреннем бою отсутствовал. Старший лейтенант с донесением к самому командарму посылал. Ну а потом сопровождал старшего политрука Давыдова. Я тебе скажу: хоть и строгий он, но и справедливый! Все время в окопах. А ведь мог бы в политотделе своем подольше задержаться. Чай, дела-то нашлись бы… И голос особенный какой-то: станет говорить — будто душу наизнанку тебе выворачивает. Нет, мужик он правильный. За таким — в огонь и в воду. Говорят, будто из московских сам будет… Слышь, Тарас, а я в Москве, однако, один разок побывал. В сороковом году. Лошадей тогда на сельскохозяйственную выставку возил.

— А Москва, какая она? — спросил Остапчук.

— Москва-то? Всем городам город! Улицы нарядные. Одна Красная площадь чего стоит! Народ бойкий, приветливый. И все спешат куда-то, будто все дела враз поделать хотят. А ты, стало быть, в Москве-то и не бывал?

Остапчук молчал, разглядывая воспаленными от бессонницы и пороховой гари глазами завьюженное поле боя. По-волчьи подвывала метель, словно саваном обволакивая трупы врагов, валявшиеся в полусотне метров от окопа. Чутьем старого солдата он угадывал: это будет последняя схватка. Кто кого?! Может быть, оттого он так отчетливо видел сейчас каждую былинку, гнущуюся под безжалостным ветром.

Подошел старший политрук Давыдов, выбритый, подтянутый, со свежим подворотничком, сверкающим на темной шее. Скользнул придирчивым взглядом по оружию.

— Готовы?

— К бою готовы! — ответил Остапчук и, пытаясь скрыть волнение, спросил: — Когда же наконец подмога, товарищ старший политрук?