Давыдов встретился глазами с Остапчуком, но тот не отвел взгляда. И политрук понял: ответа ждали все. Это чувствовалось по их напряженно застывшим позам.

Давыдов понимал Остапчука. Знал — не из малодушия спрашивает он, старый, израненный солдат. Не смерти боялся Тарас. Ею здесь никого не удивишь. Боялся другого, что и выговорить страшно, — отдать Москву.

Давыдов понимал, что сейчас, в самый критический момент, ни призывами, ни лозунгами не поможешь. Сказать бы то, что знал здесь только он один! Но не имел он на это права… И, встретив десятки нетерпеливых взглядов, произнес лишь два слова:

— Теперь скоро… — И тут же, словно одумавшись, жестко добавил: — По местам!

Первые пули, повизгивая, ударили по смерзшемуся от декабрьской стужи брустверу окопа. Давыдов надвинул каску на глаза, окинул взглядом траншеи.

— Батальо-о-он, к бою! — резко крикнул он, не узнавая своего голоса, и впился глазами в показавшуюся вдруг непомерно узкой полоску земли между окопом и дальним лесом.

От хорошо видимой отсюда деревни с одиноко маячившей над ней церковкой выползало с десяток приземистых танков.

Политрук легко разгадал замысел врага: пойдут на правый фланг, потому что перед левым — овраги. Он повернулся к бойцам:

— Бронебойщики Нургалиев, Солодов, Пряхин — на правый фланг живо! Шубин, Остапчук — отсекать пехоту!

Дождавшись, когда немцы вышли на голое поле, громко скомандовал: «Ого-онь!» — и, навалившись на бруствер, полоснул длинной очередью из автомата.

Траншея разом взорвалась сотнями выстрелов. В морозном воздухе запахло пороховой гарью.

— Ого-онь! — вновь закричал Давыдов, глядя, как танк закрутился на месте.

Почти весь огонь был перенесен теперь на левый фланг противника. Пехота залегла. Гитлеровцы, потеряв три машины и лишившись поддержки своего десанта, стали отползать на исходные позиции.