Колонна покатилась вниз, в зеленую долину, снова за стеклами кабины мелькали отвесно срезанные пласты песчаника и базальта, завораживающе заглядывала в глаза на поворотах та же дымчатая глубина, а снежные пики почему-то не отдалялись, они как будто становились ближе.

– Кажется, один рубеж проскочили без приключений, – заговорил лейтенант. – Ты, Виктор Сергеич, который раз едешь этой дорогой?

– Второй, товарищ лейтенант.

– А я – двенадцатый. Четыре раза нас обстреливали именно на этом перегоне. Не сильно, правда, но одну машину нам размолотили, пришлось её столкнуть во-он туда…

– Не представляю, товарищ лейтенант, чтобы мой «Урал» – вот так, в пропасть… Он же как живой. Вы послушайте, он поет после перевала – радуется легкой дороге, вольному ветру и прохладе. Он даже на шум реки отзывается.

Лейтенант засмеялся:

– Стихов не пишешь, Васильев?… Зря. У тебя бы получилось.

– Я серьезно, товарищ лейтенант: машина – это ведь живое существо, потому что людьми сделана, людям служит. Она и здоровой бывает, и больной, и усталой, и бодрой. А в дороге, когда тяжело – даже стонет, жалуется. Станет легче – поёт. Слышите?

Лейтенант покачивал головой, искоса, с улыбкой посматривал на водителя, а тот разговорился:

– Иногда я думаю, товарищ лейтенант, почему автомобилю памятник не поставят? Про легковые машины не говорю – это нахлебники, паразиты цивилизации. Что это за машина – сытые животы возить. Они только горючее жрут да воздух отравляют, среду губят. Дороги опять же перегружают. Оставить бы, сколько надо, для разных служб, а остальные – под пресс и – в переплавку. Грузовик – совсем другое дело, он – трудяга, опора цивилизации, её мощь. Вот мой «Урал» ещё новенький, а уж скольких он накормил, одел, обогрел, сколько других добрых дел на его счету!