Я засмеялся.

— Вы же сами говорили полчаса назад: потомственный моряк Войтин.

— Верно, — сказал он, уронив голову на грудь. — Совсем дырявая память стала. Нет, она была самостоятельной в этом вопросе. Она была Круглова. Она писала стихи и мечтала, что их напечатают.

Я вспомнил: эта фамилия была в списке казненных.

— Знаешь, я сдаюсь, — сказал он. — Ты силен в шахматы играть.

— Kampfen habe ich seit meiner Kindheit qelernt. Еще одну? (Я учился воевать с детства (нем.).)

— He хочется. Что это ты сказал?

— По-немецки. Вы немецкого не знаете? Он усмехнулся.

— «Хальт» и «хенде хох». И еще — «шнапс».

— Ну ладно, — сказал я. — Пойду искать это рыбкино управление. А то у меня денег, как у того Тараса Михайловича, в обрез. Он, кстати, в шахматы играл?

— Даже не знал, как фигуры называются.

Бум! Вот так так. Откуда же тогда в кармане его пиджака оказался черный слон?

— Но небось любил смотреть, как играют? Учился?

— Терпеть не мог. К доске не подходил.

— А третий наш? — Я кивнул на пустующую, аккуратно застеленную койку.

— Ого! Как зверь. Я с ним только и играю. Он, пожалуй, тебя переиграет.

Третьим был работник мебельной промышленности из Саратова: приехал на местную фабрику не то передавать, не то перенимать опыт. Тихий, незаметный человек. Сорок один год. Фамилия его была Пухальский.

— А, черт! — Войтин вскочил и стал суетливо одеваться. — Автобус… А мне надо точно… — бормотал он.

— Едете куда-нибудь?

— Нет! — раздраженно крикнул он, выскакивая за дверь.

Я пожал плечами и стал собирать фигуры.

Может, ему надо было кого-то встретить? Я вспомнил, что среди вещей Тараса Михайловича было найдено переписанное от руки (почерк Ищенко) расписание автобусов, курсирующих по побережью. «Ну и что? — подумал я с сомнением. — Никакой связи тут нет».