Григорий, как это часто бывает с людьми, бездейственно смотрящими на то, как работают другие, неожиданно почувствовал раздражение.

– Значит, война наша. А тебя эта война не касается. Вы тут шкурки снимаете с белок да с енотов.

– Снимаем. На комбинезоны для летчиков.

– Наш брат в окопах, а ты в тылу. Хитро.

Янек вывернул последний болт, снял вкладыши подшипника и положил их на брезент. Потом вылез из-под трактора и встал против Григория.

– Хитро, говоришь? А кто первый с Гитлером бился? Началось у нас, на Вестерплятте.

– Вестер… И не выговоришь. Что это такое? Что оно, по-немецки называется? Ваша война давно кончилась. Я знаю, вас за две недели разбили.

– А ты сам-то умеешь драться?

– А то как же!

– Тогда становись!

Янек отставил лампу на кучу клепок, приготовленных для кадки.

Слегка наклонившись вперед, оба неподвижно стояли друг против друга, взъерошенные, словно два петуха. И вдруг бросились. Григорий был намного выше ростом. Он схватил Янека за голову и подогнул его под себя. Янек, падая, поджал ноги и, едва коснувшись спиной земли, с силой выпрямил их, отбросив Григория к стенке сарая.

Оба вскочили, тяжело дыша.

– Еще хочешь?

– Хочу!

Тракторист первый бросился вперед. Янек отработанным движением прыгнул ему под ноги и повалил его на землю.

Они снова вскочили и опять молча стали сходиться, но вдруг их остановил неожиданно принесенный с высоты ветром рокот моторов.

– Летят, – произнес Саакашвили.

– Патрулируют. Японцы близко. На том берегу Уссури…

Они как-то сразу забыли друг о друге, о том, что только что дрались, и мускулы их расслабились. Оба одновременно вышли из сарая и остановились у дверей, запрокинув вверх голову.

Небо на западе немного прояснилось, мерцали звезды. Не видя самолетов, ребята угадывали направление их полета по короткому угасанию звезд. Рокот отдалялся, растворяясь в шуме ветра.

Оба вернулись в сарай.