Полог одной из палаток в госпитале откидывается, из неё на носилках выносят обнаженное тело пацана без ноги. От подбородка до лобка у него идет грубый патологоанатомический шов. Рука убитого спадает с носилок и болтается в такт шагам несущих его солдат. Вслед за телом из палатки выходят два солдата в резиновых фартуках, до самого верха забрызганных кровью. На руках — резиновые перчатки. Один держит большой хлебный нож. Солдаты закуривают, провожая взглядом убитого.

Убитого заносят в другую палатку, рядом с которой на столах стоят цинковые гробы.

Сидельников: — Есть курить?

Молча курят.

За кадром: Мы не первые на этом поле. Здесь были десятки тысяч таких, ждавших своей судьбы, и степь впитала наш страх, словно пот. Страх висит над нами, словно туман, он выходит из отравленной земли и заполняет наши тела, ворочается скользким червяком где-то под желудком, и от него становится холодно. После войны это поле надо будет чистить, от страха, как от радиации.

Татаринцев поднимается, начинает одеваться:

— Пойду за водой схожу. Давайте фляжки.

Он уходит.

Сидельников: — Кисель, ты обещал дать мне аккорды Агузаровой, помнишь?

Киселев: — Записывай.

Сидельников: — Сейчас.

Он достает ручку и самодельный блокнот, вырезанный из толстой тетради.

Киселев: — Город плывет в море ночных огней… Здесь Аm… Город живет счастьем своих людей… Dm, E, Am. Старый отель двери свои открой. Старый отель в полночь меня укрой…

На взлетную полосу выезжает крытый брезентом «Урал», из него выпрыгивают два солдата и начинают загружать трупы в кузов.

За кадром поет Агузарова.

Татаринцев возвращается. Он молча становится около Сидельникова, смотрит на него сверху вниз.

Сидельников: — Чего стоишь-то? Давай воду, пить охота.

Татаринцев протягивает ему фляжку. Сидельников пьет.

Татаринцев: — Тебя забирают.