Перекусив, вся группа бойцов расположилась в ожидании поезда на пригорке возле железнодорожного полотна. Лежа на нагретом песке, они наслаждались ярким солнцем, звенящей тишиной весеннего дня. Курили крепкий табак, от которого перехватывало дыхание: им угощал усатый старшина. Кто-то вспомнил бои под Брянском, кто-то — свою девушку. Усач рассказал о замечательных вишнях, которыми славился их колхоз, и вкусных арбузах. Однако черный как смоль грузин перещеголял его рассказами о винограде, персиках и других экзотических плодах далекого Кавказа.

Мошковский лежал на спине, глядя в небо. Нежные лучи солнца и легкое дуновение ветерка действовали усыпляюще. У него уже закрывались глаза, когда Брыла внезапно спросил:

— А вы, товарищ подпоручник, задумывались, какой будет Польша, за которую мы сражаемся?

— Какой? Лучше, чем была… — ответил тот.

Брыла приподнялся на локте и, уставившись на него, продолжал:

— А почему?

Мешковский поборол сонливость.

— Должна стать лучше! Если мир останется таким, каким был, зачем тогда пролито столько крови?

— А те, кто раньше правил? Думаете, просто так отдадут власть?

— Их никто об этом и спрашивать не будет…

Брыла задумчиво пересыпал из руки в руку горсть песка. Выражение лица было сосредоточенным.

— Вы их недооцениваете. От власти они просто так не откажутся…

Часть первая

I

При въезде в Люблин дорога шла в тени старых развесистых лип. За ними невинно и чуть ли не идиллически белели бараки бывшего фашистского лагеря уничтожения — Майданека. В умытом утренним дождем шоссе отражалось небо.