— Что ж тут плохого? Ты будешь командовать русскими. В лагерях… Что творится в лагерях, Георгий! А у тебя есть возможность спасти хоть несколько десятков. Так что тебе все же предстоит командовать русскими солдатами.

— Русскими солдатами… Последний раз, Вадим, мы с тобой командовали русскими солдатами под Ново-Алексеевкой.

— На той стороне тоже были русские.

— Когда обращаешься к ним с предложением вступить в русское формирование на стороне вермахта, из строя выходят, как правило, люди совершенно определенного сорта. Иногда — такие хари… И работать приходится именно с ними. И они потом задают тон в подразделении. Волевые, наглые, эгоистичные, без предрассудков. Абсолютно свободные от условностей десяти заповедей.

Однажды Зимин спросил:

— Георгий, все забываю тебя спросить, помнишь, ты часто вспоминал о какой-то родственнице, не то племяннице, не то троюродной сестре? Она была отправлена из Новороссийска еще весной того же двадцатого. Что с ней? Ты разыскал ее? Она жива?

— Нет, я не нашел ее.

— Жаль, жаль. — Он похлопал его по плечу. — Но это ничего не значит. Она наверняка жива. И ждет тебя. — И Зимин улыбнулся.

Радовский молча кивнул.

— А не навестить ли нам девочек, дружище? — предложил вдруг Зимин. — Чтобы тебе через эдак пару месяцев, когда будешь колесить со своими молодцами по деревням где-нибудь в окрестностях Вязьмы или Спас-Деменска в поисках партизан, было что вспомнить. Хоть что-то приятное. Не один треп подвыпивших чудаков, которые все еще не избавились от величайшей иллюзии — великой и неделимой…

— За эту иллюзию стоит умереть.

— Умереть? — Зимин посмотрел в глаза Радовскому. — Без этой иллюзии трудно жить. Но умирать за нее… Подождем умирать, дружище.