И он, Радовский, без Анны наконец-то получил то, чего ему всегда не хватало, — свободу. Солдат на войне не должен быть связан ничем и никем, кроме приказов и командиров. Рано или поздно придется отступать. Быть может, бежать. А бежать вместе с Анной и ребенком… К тому же англичане вряд ли простят немцам все, что они натворили. И в Африке, и на островах. Союзники выпотрошат Германию до основания. Вытряхнут из нее все. Как солдаты вытряхивают «сидора» пленных…

Когда они уже поднимались по ступеням к высоким черным дверям, скудно освещенным тусклым светом, проникающим откуда-то сверху, из-под фронтона, их окликнули по-немецки. Это был ночной патруль. Зимин тут же отозвался, тоже по-немецки. Радовский вытащил свое офицерское удостоверение.

— Когда вы отбываете в свою часть, господин майор? — спросил его пожилой оберфельдфебель, внимательно изучая под лучом карманного фонарика документы Радовского.

— Через четыре дня, как сказано в командировочном удостоверении, господин оберфельдфебель, — ответил Радовский тем же спокойным тоном, каким был задан вопрос, и не удержался от короткого комментария: — Но это не имеет никакого значения, не так ли?

— Для вас — имеет, — услышал он тот же равнодушно-спокойный голос начальника патруля.

— И какое же?

— Вы отбываете на передовую?

— Да.

— Я был на передовой с июня по декабрь, пока не обморозил ноги под Медынью. Там, говорят, уже русские.

— Да, Медынь и Юхнов оставлены.

— Так вот пуля с той стороны прилетает всего за какие-то секунды. Хлоп — и в каске дырка. Так что советую вам задержаться здесь на эти несколько секунд, чтобы ваша пуля пролетела мимо.

Они рассмеялись. И немец, как бы между прочим, заметил:

— А вы разговариваете с акцентом. Как это понимать, господин майор?

— Господин оберфельдфебель, мой акцент очень легко объясним: я — русский.

— Ах вот как! Понятно. — И немец кивнул на дверь. — Впрочем, сюда действительно ходят в основном русские.