Женю Рогозина назначили командиром танкового взвода, я остался командиром танка. Такая несправедливость неприятно задела. Я давно окончил училище, имел боевой опыт, а со мной обошлись, как с зеленым новичком. Как я понял, не забылось мое штрафное прошлое и, отчасти, статус «окруженца». Замполит батальона, спокойный капитан с орденом, уделил мне целых полчаса. Расспрашивал, как я попал в августе сорок второго года в штрафники.
— Значит, бросил боевую машину?
— Бросил, — подтвердил я. — Правда, будучи контуженным, а танк был с оторванной гусеницей, и башня не поворачивалась.
— Но орудие действовало?
— Так точно. Действовало.
— И снаряды имелись?
— Так точно. Но я их половину расстрелял, пока подбитый стоял.
— Ну вот. Ты свою вину кровью искупил, однако повоюешь пока на прежней должности. Посмотрим на тебя.
Мне достался танк нового образца, с граненой башней, утолщенной броней и двумя верхними люками. Отдельный люк для командира, вместе с командирской башенкой, и отдельный — для заряжающего. С прежним тяжеленным люком на полбашни, который и здоровый человек с усилием открывал, мы натерпелись неудобств. И раненые сгорали, не в силах открыть неподъемный да еще заклинившийся от удара люк. И при срочной эвакуации, когда загорался танк, в верхний люк лезли сразу двое — командир танка и заряжающий, а иногда и стрелок-радист.
Танк недавно сошел с конвейера Челябинского завода и сразу мне понравился. Сопровождал его механик-водитель Николай Ламков, старший сержант, мой ровесник. Участвовал в летних боях на Северском Донце, горел, лечился в госпитале и вот уже месяца два занимался перегоном танков.