– Овчарки?

Андрей сразу понял его и кивнул.

Суторов трудно вздохнул и отвел глаза.

– Ты, выходит, выбрался… – Он перевел дыхание и в упор посмотрел на Матюхина. – А я вот сдал…

– Что ж так?

– Меня в родных местах взяли… Жена ходила по лагерям… Все меня искала. Нашла… Узнали, что у меня пятеро… Ну вот и сказали: не пойдешь, всех твоих повесим… А что сделаешь?.. Пошел.

– Почему уже здесь не перешел?

– А дети-то там… Не дошли наши-то… еще.

Во рту почему-то пересохло, и Андрей положительно не знал, как себя вести и что говорить. Перед ним сидел враг. Настоящий, не выдуманный, а врага этого Андрей жалел и не мог его судить. Внутренним, трудным судом, безжалостным и справедливым. Потому и спросил невпопад:

– Ну и что ж… теперь?

Неожиданно Суторов усмехнулся, смело и даже озорно, будто собирался сообщить забавную историю.

– А что ж теперь?.. Теперь шлепнут.

И потому, что Андрей и сам, подспудно, даже жалея, понимал, что такого шлепнут, но признаться в этом не мог даже самому себе, слова врага резанули его и начисто выбили все остатки самообладания. А Суторов вдруг сник и глухо сообщил:

– И нельзя иначе. Потому что если там узнают, что я сдался, моих повесят. У них это быстро делается.

– Но ты ж не сопротивлялся…

– Ну и что? Узнают – еще хуже… для моих. Тут не провернешься… Нет…

Страшен был этот самому себе вынесенный и самим собой утвержденный смертный приговор, и говорить уже не хотелось: смерть даже на фронте – она и есть смерть…

Но то, что человек этот хотел собственной смерти, потому что эта смерть могла защитить и спасти его пятерых детей – русских детей! – поразила Матюхина. Отцовскую логику он не понимал и, еще не зная, как поступить, что подумать, все-таки внутренне согласился с ней. Да, ради детей можно и должно пойти на смерть. Но в то же время по своим внутренним законам он восставал претив такой логики Выходило, что, спасая своих детей, защищая свой дом, Суторов сознательно пошел против тысяч таких же детей и таких домов.