Сколько ни всматривался Юра в темноту, он нигде не увидел часового. Ни одного движения, ни одного звука. Только шумит море. Он хотел уже приподняться, как вдруг услышал визг ржавых петель. Дверь рубки распахнулась. Прижавшись к борту, Юра замер: из рубки вышел часовой с автоматом на шее и остановился недалеко от Юры. Казалось, он к чему-то прислушивался. Так он стоял долго, поглядывая то на мол, то на берег, то на море. Потом, успокоившись, достал из кармана папиросу, повернулся спиной к ветру, чиркнул зажигалкой. Огонек выхватил кусок темноты и погас. Немец прислонился к рубке. Он стоял спиной к Юре, высокий, сутулый, с длинными руками. Когда он затягивался папиросой, Юра видел большие сапоги и широкую тень немца.

На шхуне они условились, что ломик нужно пустить в ход в самую критическую минуту. Если бы немец что-либо услышал и дело могло провалиться, Юра должен был пойти на риск и прикончить часового.

Как он это сделает, Юра не представлял. На этой огромной барже, видя недалеко от себя высокого, неуклюжего, в темноте похожего на чудовище немца, Юра казался самому себе маленьким, жалким мальчишкой, которому не избежать расправы за свою дерзость. Стоит немцу направиться, в его сторону — и все будет кончено. Он даже не станет стрелять, а просто приподнимет его над палубой, стукнет головой о борт баржи и, как щенка, вышвырнет в море...

И все же Юра крепче и крепче прижимал к себе ломик, единственное свое оружие. И не спускал глаз с немца. Немец стоял все так же неподвижно, но что-то в его позе изменилось. Вначале Юра не мог понять, что именно. По-прежнему вспыхивал огонек папиросы, тускло освещая огромные грязные сапоги, по-прежнему маячила в темноте круглая, как шар, голова... И все же Юра скорее почувствовал, чем увидел, какую-то перемену... Да, конечно, немец насторожился. Чаще стала вспыхивать папироса, ярче разгорался ее огонек, а голова чуть склонилась на бок: так наклоняют голову, когда к чему-то прислушиваются...