Юра тоже прислушался. Волны бились о баржу, ветер посвистывал в клюзах, скрипела обшивка... Но кроме этих звуков, к которым слух уже попривык, послышался еще один, незнакомый и непонятный. Будто ветер пригнал с моря отяжелевшее в воде бревно и оно, раскачиваясь на волне, трется о борт баржи, царапает деревянную обшивку. А может, это и не бревно, а что-то другое?..

Часовой повернулся лицом к Юре, но с места не сошел. Продолжая прислушиваться, он, казалось, смотрел Юре прямо в глаза. И Юра не мог оторвать глаз от немца. Ему хотелось еще плотнее прижаться к борту баржи, слиться с ним, однако он продолжал лежать без единого движения, понимая, что малейший шорох привлечет внимание часового. За короткий миг, пока немец стоял в нескольких шагах и смотрел в его сторону, он пережил столько, что ему хватило бы на целые годы.

Часовой сделал шаг, другой, третий, все ближе и ближе. Сапог с подкованным каблуком на мгновение остановился рядом с лицом, потом медленно поднялся, громыхнул чуть подальше: немец шел к корме, откуда доносились подозрительные звуки. Шел медленно, словно ожидая, что тревога рассеется сама по себе и ему не нужно будет сталкиваться с неизвестной опасностью.

Но Юра знал лучше, чем немец: тревога не рассеется, пройдет еще несколько секунд, и немец увидит рядом с баржей шлюпку...

Юра привстал и по-кошачьи неслышно, как мог ходить только Юра-Чингачгук, пошел вслед за немцем. Он понимал: если часовой обернется, ему, Юре, придет конец. Немец вскинет автомат и, не целясь, в упор прошьет его короткой очередью.

И все же он продолжал красться вслед за немцем, сжимая обеими руками ломик, ставший почему-то неимоверно тяжелым. Несколько раз ему хотелось броситься на часового и, пока тот опомнится, размозжить ему голову, чтобы избавиться наконец от этого крайнего напряжения и ускорить развязку. Но каждый раз он останавливал себя, мысленно говоря одно и то же: «Нет, не успею... Он убьет меня раньше, чем я сделаю шаг...»