— Надумал, Петро? — с надеждой спросил он. — Пойдешь на шхуну?

Петро не ответил. Молча сел в шлюпку.

Иван опустил голову. Вспыхнувшая было радость сразу погасла, и на душе снова стало скверно, как прежде.

Ветер гнал тучи на запад, и косые волны боком опрокидывались на берег. Пенные гребни выносили на песок мелкие камни и гальку, шуршали тысячами брызг и таяли в темноте. Сквозь разрывы туч проглянули звезды.

— Хорошо на море у нас, а, Иван? — вдруг заговорил Петро. — Не разлюбил ты его?

— Об этом ты с братухой моим поговори, с Ленькой, — угрюмо ответил Иван. — А со мной лясы точить нечего. Пришел, так говори зачем...

— Вон ты какой стал! — деланно засмеялся Петро. — Строгий. У Штиммера научился?

Иван всем телом подался вперед.

— Ты что сказал?

— Что слышал, — спокойно ответил Петро. Иван привстал с кормы.

— Ты!.. Припадочная малявка!.. — задыхаясь, прошептал он. — Скажи еще раз и...

— И скажу, Иван, скажу, — тихо ответил Калугин и тоже наклонился вперед. — Затем и пришел к тебе. А что припадочный я — не моя в том вина, сам знаешь. Не от тебя, Иван, слышать бы мне это.

Иван как-то сразу остыл и грузно сел на свое место. Ему стало стыдно. Был у Петра Калугина тяжелый недуг, от которого страдал он душой и телом. Нежданно-негаданно вдруг побледнеет, потом посинеет лицо у парня, упадет Петро, и бьет его об землю страшная сила, бьет в кровь. Сколько ни лечился Петро, у каких только врачей не был, а болезнь продолжала крепко сидеть в его теле, с каждым разом напоминая о себе все больше и больше...

— Ты, Петро, прости уж меня, — с грубой хрипотцой, какая бывает только у рыбаков, проговорил Иван. — Не хотел я, Петро... Само как-то.

— Ладно. — Петро немного помолчал. — Не об этом речь будет. Ты вот скажи мне, Иван, всерьез ты решил Штиммеру рыбу ловить?

— Дурак ты! — резко ответил Глыба. — Кто другой сказал бы мне это, ноги бы повыдергивал. Фашист я, что ли?!