— А чего ж до сих пор волынку тянешь? — выкрикнул Петро. — На тебя люди уже пальцами показывают. Десять дней на шхуне живешь, с немцем переговоры ведешь. Ослепли мы, думаешь, не видим?

— Ни черта вы, Петро, не видите! — тоже повышая голос, ответил Иван. — Много я рыбы Штиммеру наловил? Дохлого рака он от меня еще не видал. А что на шхуне живу, ну, что ж... С ней что случится, думаешь, пожалеет немец мою старуху? Акромя того, сам знаешь, больной человек у меня на руках. Вот и приходится юлить. А шкипера найдут, может, сбегу. Только с матерью да с больным другом не знаю как. И Леньку жалко, Петро.

Калугин молчал.

— Может, ты посоветуешь что, Петро? — продолжал Глыба. — Думка у меня такая была: подобрали бы мы с тобой трех-четырех парней, половили бы рыбку. Десяток бычков Штиммеру, сотню чебаков людям. А, Петро?

— Брось это, Иван, — махнул рукой Калугин. — На немецкой шхуне плавать я не буду. И тебе не советую.

— Да какая ж к черту она немецкая! — воскликнул Глыба. — Немцы мачту новую только на ней поставили. Не сам ли ты топил ее, когда наши уходили?

— Нет, Иван! — твердо сказал Петро. — При немцах я не рыбак. Припадочный я, и только. А ты если хоть раз на шхуне в море выйдешь — конец нашей дружбе. Так и знай. Слово это мое — последнее. Для того и пришел к тебе, Иван, чтоб сказать об этом. Потому как из-за тебя и мне стыдно людям в глаза глядеть.

И Петро, не прощаясь с Иваном, вылез из шлюпки.

Оставшись один, Глыба долго сидел в раздумье, положив кулаки на колени. Потом привязал шлюпку и пошел в город.

Небо совсем разъяснилось, свежий ветерок обдувал лицо, и незаметно для себя Глыба немного приободрился. Проходя мимо подвала, над которым тускло горел фонарь, освещающий от руки написанную вывеску: «Кофейня. Отпуск только за германскую валюту», — Иван остановился, пошарил у себя в карманах и деревянной ногой толкнул двери...