В лесу было светло. Стрельба давно затихла.

Ольгу испугало долгое молчание партизана. Она притронулась рукой к плечу юноши.

— Вам плохо?

— Немного знобит, — вяло отозвался тот. — Не обращай внимания. Сейчас солнышко взойдет, обогреет.

— Мне кажется, вы потеряли много крови.

— Ерунда. Рана пустяковая. Ты ведь видела — пуля только чиркнула по боку.

— Повязка держится?

— Да. Спасибо, руки у тебя золотые. И стреляешь ты довольно метко…

Девушка вспыхнула, сказала чуть не плача:

— Не надо… Я ведь думала…

— Глупости. Ты ни в чем не виновата. На твоем месте каждый бы так сделал. Хорошо, хоть гранату в меня не бросила… Было такое намерение?

— Было, — после короткой паузы призналась Ольга. — Понимаете, я решила…

Девушка торопливо заговорила. Ей требовалось выговориться, все объяснить, оправдаться.

— А потом эта проклятая нога… Надо было ей подвернуться. Вы несете меня по лесу, я вижу, как вам тяжело, а помочь ничем не могу. И плачу от стыда, от своей беспомощности.

— Ладно, замнем, — недовольно сказал Валерий. — Это все лирика… Кстати, как тебя зовут? — спросил тихо он.

— Оля.

— А я — Валерий…

Минуту–две молчали. Вдруг Валерий произнес негромко, точно подумал вслух:

— Парашют на дереве остался, вот беда… Не сумел я сорвать.

— И убитый там… — подхватила девушка, поняв, чего опасается партизан.

— Полицаи найдут — не страшно. Поди догадайся, кто его прикончил и карабин забрал. А за парашютистом они охотиться начнут.

— Пойдут с овчарками по нашему следу? — испугалась Ольга.

Валерий мгновенно вскинул голову и уставился широко раскрытыми глазами на девушку.

— Ты что? — спросил он хрипло. — Ты слышала собачий лай?

— Нет, лая я не слыхала. Я видела в кино, как это делается, собак пускают на поводке.

— А–а, в кино… — обмяк Валерий. — Напугала. Нет, овчарок они на этот раз не взяли с собой, боялись, как я понимаю, что собачий лай выдаст их. Это наше счастье. А лес прочесывать будут. Это уж обязательно.