— В отряде, несомненно, имеется вражеский агент. Несомненно!

— Это предположение никто не оспаривает, — иронически заметил комиссар, чертивший пальцем какие‑то фигуры на скатерти.

— Одной констатации факта недостаточно, — облизал тонкие серые губы начштаба. — Нужны радикальные меры.

— Иван Яковлевич, ты, брат, ломишься в открытую дверь, — сердитым баском вмешался Бородач, командир отряда. — Что ты предлагаешь конкретно? Если ты знаешь, каким манером можно определить, кого нам подбросил Гильдебрандт, — не тяни, выкладывай. Серовол, тот, например, предложил свой оригинальный план, мы его одобрили, приняли…

Последние слова были сказаны, казалось бы, самым благожелательным тоном, но Серовол не был столь наивным, чтобы принять их за чистую монету.

Комиссар засмеялся, не подымая головы, лукаво покосился на молчавшего разведчика.

— Дело не в этом, — поморщился начальник штаба, также понявший, в чей огород был брошен камушек. — Допустим, остроумнейшее предложение нашего начальника разведки достигнет цели, мы поймаем шпиона, расстреляем его. Но где гарантия, что шпион один, что ему на смену не придет другой? Нужно определить причины, порождающие возможность проникновения в отряд вражеских агентов, определить и устранить их. Причины! Это единственный радикальный способ. Единственный.

— Бдительность, — как бы отвечая на свои мысли, сказал комиссар. ― Нужно повысить бдительность.

— Я не против бдительности, — почти плачущим голосом возразил начальник штаба. — Поймите! Я обеими руками голосую за самую высокую бдительность. Это наша альфа и омега, истина, не требующая доказательств. Но у каждой медали есть своя обратная сторона. Чрезвычайная, чрезмерная бдительность неизбежно вызовет у партизан неуверенность, болезненное недоверие друг к другу, панику, если хотите.