Оба бойца замерли, прислушались.

Шли пятеро: высокий старик с пышными седыми усами, три женщины в праздничных цветастых платках и девушка–подросток, одетая особенно ярко ― красное платье и синяя бархатная корсетка, расшитая на груди блестками, то и дело вспыхивающими на солнце. За спинами у всех висели на широких лямках плетеные из лыка корзины.

Когда люди прошли мимо и их голоса стихли, Селиверстов сказал:

— Старика знаю. Пан Кухальский из Любязской Воли. Бабы, видать, оттуда же. Пиши… Сколько на твоих трофейных? Вот и пиши: «Двадцать сорок три. По дороге из Кружно прошли жители села Любязская Воля — старый Кухальский и четыре женщины. Судя по виду и разговорам, они были на базаре в Кружно. Шли не таясь, громко разговаривали». Согласен? Тогда пиши.

Селиверстов вытянул шею, заглянул в блокнот. Рисунки ему понравились, но он произнес ворчливо:

— Напрасно ты все это намалевал. Ковалишин еще ругаться начнет. Знаешь, какой наш взводный.

— Эка беда! —пренебрежительно фыркнул Коломиец. — Перепишу в крайнем случае. Время есть…

Селиверстов хотел что‑то сказать, но Юра предостерегающе поднял руку ― и оба бойца снова замерли прислушиваясь.

Кто‑то бежал по лесу. Сперва треск сухих ветвей под йогами слышался позади, затем справа. Юра приподнял голову и увидел, как среди редких стволов мелькнула женская фигура и тут же исчезла за молоденькими соснами. Через минуту–полторы женщина появилась далеко впереди, и на этот раз ее увидел не только Коломиец, но и Селиверстов.

— Что за черт? Куда эта баба подалась? — озадаченно произнес Селиверстов, когда фигура женщины скрылась с глаз.

— Молодая… — сказал Юра.

― Как определил? Лицо видел?

— Нет, лицо у нее платком закрыто. А молодая — бегает быстро.

— Да, бежала резво, будто за ней гнались. И, главное, не по дороге. А дорога‑то рядом…