— Часто вертела головой, вроде как поглядывала по сторонам, озиралась.

— Заметил, да? Вот задача… Запомнил, как была одета?

— Обыкновенно: голова обвязана белым платком, серая кофточка, юбка темная.

— Правильно. Тогда пиши. Обязательно укажи, что бежала рядом с дорогой. Направление — юго–западное, одним словом, в сторону Кружно. Согласен? Пиши.

В блокноте появилась еще одна запись: «21.06. Земля. В ста пятидесяти метрах от поста и в двухстах от дороги была замечена женская фигура в белом платочке, серой кофте и темной юбке. Женщина эта бежала по лесу параллельно дороге Любязская Воля―Кружно, в юго–западном направлении и при этом часто озиралась по сторонам. Лицо рассмотреть не удалось, но по тому, как очень быстро бежала, можно судить, что молодая».

Ковалишин пришел снимать хлопцев с секрета еще засветло. Это был молодой, подтянутый и даже щеголеватый командир в отлично сидевшем на нем трофейном немецком офицерском мундире, перехваченном широким ремнем, коричневых, домотканого сукна, бриджах со шнуровкой ниже колен и начищенных до блеска сапогах.

Селиверстова восхищало умение Ковалишина следить за одеждой, пригонять ее к фигуре и всегда выглядеть так, точно он приготовился идти на парад или фотографироваться. И сейчас боец с удовольствием оглядел опустившегося рядом с ним на колени командира, уже протянувшего руку к Художнику за блокнотом. На рукаве мундира Ковалишина у самого локтя что‑то белело, не то приставший к сукну комочек пуха, не то паутинка, и Селиверстов решил снять эту пушинку.

— Что там? — с удивлением спросил Ковалишин.

— Перышко, — ответил Селиверстов, рассматривая то, что было зажато в его двух пальцах. — Маленькое перышко.

— В лесу чего не наберешься… — Взводный, брезгливо морщась, осмотрел рукав, отряхнул хорошенько полы мундира и принялся читать записи в блокноте.

В отличие от Селиверстова, Юра Коломиец недолюбливал своего взводного, считал его солдафоном, формалистом, способным придраться к каждой, даже не имеющей никакого значения мелочи.