Щщщщщщщ. Звук едва слышный, но в то же время отчетливый доносится до уха снаружи, из темноты. Вскидываю голову, верчу ею, пытаясь поймать направление. Не выходит. Кажется, что ветер пробежал по кронам деревьев: вроде бы нигде и в то же время повсюду. Будто жужжит крыльями рой диких пчел.
Индеец замечает мой непроизвольный жест, слышу его шепот:
— К тебе пришло? Брат, к тебе пришло?
Начиная терять ощущение действительности, погружаясь в туман, застилающий мысли, отвечаю ему:
— Да, кажется, да.
Я сам пока что не уверен. Сколько раз пил айягуаску, и каждый раз этот переход из одного состояния в другое не могу осознать с достаточной ясностью. Голова идет кругом, все вокруг теряет четкость и остается резким в то же время. В горле зарождается тошнота. Сначала я пытаюсь бороться с ней, пока она не становится настолько сильной, что я больше не в состоянии ее сдерживать.
— Меня будет рвать.
— Иди туда, к дереву. Ты сможешь?
— Да, я сам.
Быстро бреду под откос к высокому дереву на краю обрыва. Ноги ватные, перед глазами все плывет. Шум ветра в ветвях уже не смолкает, а, напротив, лишь усиливается. Сквозь него приходят новые звуки. Сначала едва слышные, но постепенно нарастающие крики гигантской жабы-уин и грудной вибрирующий голос маленькой желтоглазой ночной совки-бульюкуку. Они совсем рядом. Но где?
Меня рвет. Хотя рвать особо нечем, так как я накануне специально ничего не ел, зная, что после столь длительного перерыва без айягуаски первая реакция организма — это спазмы желудка. Из носа течет, глаза слезятся. Изо рта к земле тянется не то заблудившаяся сопля, не то слюна. Выгляжу я, наверное, неважно.