Та уже сожрала всех и собиралась уходить. Охотник крикнул, и ягуар обернулся, бросился на него. Но старик пронзил его копьем. После этого он возвратился домой. Вместе с женой они отыскали сына, привели его к мертвой мунду пуме и заставили засунуть руку ей в задницу. Так сделали для того, чтобы сын убедился, что та действительно умерла и чтобы перестал быть нервным. Так убили ягуара, который ел людей.

Старик замолкает, и хижина погружается в тишину. Маленькие дети давно легли спать. Старушка тоже куда-то исчезла, и лишь костер тускло мерцает, обессилевший, бросая мечущиеся красные отсветы на целую груду огромных глиняных горшков, в которых индеанки хранят закваску для чичи — перебродившего «пива» из вареных и пережеванных женщинами корней кустарника маниока. Я понимаю, что настроение и атмосфера стали подходящими для того, чтобы пить айягуаску.

— Ачи, давай пить, — говорю я старику.

— Давай, — соглашается тот.

Поднявшись с чурбачка, он не торопясь идет в другой конец хижины, достает маленький стаканчик, в который из закопченного горшка сливает густую рыжую жидкость. Это и есть айягу-аска. Растения для нее индеец собрал рано утром и варил стебли до полудня, пока на дне не осталось всего ничего — миллилитров сто пятьдесят. Затем появляется обычная вода в пиале, сделанной из половинки круглого плода.

Старик снова присаживается на свой чурбачок и протягивает мне стаканчик с мутной рыжей жидкостью. Я уже неоднократно пил айягуаску и в джунглях близ колумбийской границы с индейцами сиона, и в других местах Амазонии. Однако тогда это было в присутствии шаманов. Отец же моего друга не шаман. Во всяком случае, насколько мне известно. Вот его отец, старый Блас, что умер год назад, тот действительно был известным шаманом. Собственно говоря, именно поэтому старику столько известно про духов джунглей — супаи, про разные растения и животных. Сегодня мы пьем вместе.

Горечь во рту и мимолетный позыв к тошноте.