Нет, все же супаи. А вот и айя, бредущая рядом с хижиной, но не заходящая под соломенную крышу. Худая, слегка сгорбившаяся, кажущаяся нереальной фигура, потусторонняя, лишенная плоти. Чьи-то красные глазки-точки, не мигая, смотрят на меня из-за деревьев. Мне все равно.

Опять тошнит, а старик еще не вернулся. А может, это был не человек? Может, мне привиделось? Тошнота становится все нестерпимее; поднимаюсь и медленно — кажется, весь мир вздыбился в неторопливом танце — бреду тропой к обрыву.

Изумрудные звезды стрелами сыплются с небес на землю, все те же дикие вскрики за непроницаемой стеной джунглей, шуршание и хлопанье крыльев, звуки рассекаемого воздуха и шорохи опавшей листвы под чьими-то лапами.

Робкий голосок, прячущийся где-то глубоко внутри, подленько нашептывает: «Неужели это никогда теперь не кончится? Что ты будешь тогда делать, если мир для тебя навсегда останется таким, как сейчас?» И отчего-то в голову некстати приходит глупейшая мысль: мое второе «Я» озабочено тем, как я буду выглядеть со стороны, если мир вокруг уже никогда не вернется для меня в свое «нормальное» состояние, не примет будничный вид. Догадается ли кто-нибудь, что я теперь вижу вещи, которые недоступны глазам остальных? И если догадаются, то как поведут себя? Будут ли они опасны для меня?

Но даже эти беспокойные мысли тонут в образах старого-нового мира. Надо возвращаться, и я пытаюсь идти. Слабость и апатия наваливаются с новой силой. Зачем идти эти такие невообразимо долгие три десятка шагов, когда можно присесть или даже прилечь прямо здесь, на земле. Поддаюсь искушению.

Слабенькая вспышка, еще одна и еще. Но мне уже все равно, я останусь отдыхать здесь, в джунглях. Здесь хорошо, здесь все необычно и захватывающе-страшно. Настолько страшно, что иной раз боязно разлепить веки. Так, приоткроешь глаза и снова зажмуришься. Нет, я не пойду в хижину. Останусь в джунглях. Здесь хорошо. Я не хочу возвращаться.