Зажав в зубах лямку саней, опираясь на нож, я пополз к торосам. Когда я ввалился в ледяную расщелину, в сознании билась только одна мысль: теперь пусть хоть все море вскинется дыбом, я с места не тронусь!

Санки привязаны к ноге. Холод шарит за голенищами унтов и скрючивает пальцы в рукавицах. Крепче прижимаю к себе собаку, и добрый пес горячим языком приводит в чувство мое одеревеневшее от мороза лицо. Снова необоримая тяжесть овладевает всем телом и неудержимо клонит в сон…

А спать-то никак нельзя. Осторожно, чтобы не потревожить льдины, ворочаюсь в пещере и долго трясу головой, стараясь отогнать сон. Раскроешь глаза — и ничего не видно, только мельтешат какие-то яркие лоскуты пламени. Слышится какая-то пальба и неровный, набегающий гул, очень похожий на отдаленный колеблемый ветром гул водопада. В бессилии я укладываюсь на пса, примостившегося у меня на коленях, и отяжелевшие веки закрывают глаза…

Трудно сказать, чем окончился бы мой сон в торосах, если б не Айвор, сдавивший клыком кисть руки, с которой соскочила рукавица. Наверное, во сне в поисках тепла я забрался рукой псу в пасть. Так или иначе, но я проснулся от резкой, мгновенной боли в руке. Убежден, что в эту памятную ночь своим спасением я дважды был обязан верному спутнику…

Пробудившись, я увидел, что уже нет этой воющей пелены снега. Крупные, искрящиеся во все небо звезды раскинулись надо мной. Все еще не веря неожиданной тишине, я выбрался из укрытия. Покойное безмолвие ледяной равнины простиралось передо мной. Сухой, едва видимый снег скользил по чистому льду, отражавшему раздробленный свет звезд. За торосами чуть голубели вершины гор. Все вокруг меня дышало мирным покоем ночи. И словно не было снежного ада, рева ветра, не рушились льдины, словно все это было в тяжелом сне. Пламя спички осветило запорошенный снегом термометр: двадцать семь градусов! Зимняя ночь затяжная, нужен костер; не будет костра — до утра здесь мне не продержаться.