Цевье, приклад ружья, вся имеющаяся в наличии бумага (кроме дневника), карандаши и даже деревянный настил санок — все пошло в Дело. Я поддерживал ровное пламя небольшого огня и невольно вспоминал рассказ Джека Лондона «Костер»; все же такие рассказы куда приятнее переживать в теплой комнате или безветренным летним днем, развалившись где-нибудь в тени дерева! Когда вода, наконец, вскипела, я заварил чай и долил в котелок спирта. Постелил в ледяной пещере одеяло, подложил себе под бок Айвора, сунув ему сухарь, и совсем успокоился. Теперь жить можно!

…Спокойная февральская ночь тихо плыла над моим укрытием. Искрящиеся крупные звезды, будто фонари, приспущенные на невидимых нитях, казалось, чуть покачивались над ледовой равниной. Над Хамар-Дабанским хребтом показался, словно поднявшийся из ущелья, узкий серп месяца. И тут же призрачным светом засветились купола вершин. Все ярче голубела равнина моря, и сухой снег, внезапно вспыхнув, заискрился мириадами теряющихся огоньков.

Чай крепко горчил. Заварка ли виновата или излишняя доза спирта, разобрать было трудно. После двух-трех глотков сердце все жарче разгоняло по телу живительное тепло. Снова клонило в сон, но теперь это была приятная дрема. Словно в бреду, мне слышались какие-то отдаленные мелодичные голоса. И мне казалось, что они всплывают с вершин торосов и, сливаясь в одну стройную мелодию, медленно поднимаются навстречу звездам; словно нити, они сходились где-то высоко надо мной. Слушая эти голоса, я терялся в дебрях сна, а когда внезапно пробуждался, видел перед собой безмолвную равнину моря и звездное небо над головой. И порой мне казалось, что на всем этом свете только и существуют двое — я и собака. Два живых существа, приютившихся в ледяной пещере, под покровом февральской ночи…

Впоследствии мне часто приходилось слышать о разбоях сармы. Летом этот бешеный ветер намного страшнее: он опрокидывает в море катера, разбивает лодки, вытащенные на берег.