Ребятам, особенно Борьке Покатилову, такая затея понравилась. Борька даже представил себе канун майского праздника. Сельский клуб, торжественное собрание. Доярки, полеводы, свинарки, птичницы рапортуют о своих успехах.
Потом на сцену выходит он, Борька Покатилов, и передаёт Кузяеву визжащих поросят: «А мы, пионеры, спасли четырнадцать списанных, забракованных поросят. Передаём их на пополнение колхозной свинофермы». А кругом музыка, аплодисменты…
— Так, значит, молчок? — ещё раз спросил ребят Кузяев. — Всё в тайне держать будете? Договорились?
— Договорились, — кивнул за всех Гошка.
— Зачем же секретничать? — заспорила было Александра. — Дело общее, артельное.
— Ничего-ничего, — отмахнулся Кузяев. — Ребятня, она секреты, загадки любит. От этого только запала в работе больше.
Родной дядя
Утром, чуть свет, к Шараповым заглянул Ефим Кузяев. — Он, по обыкновению, вошёл не через сени, а через двор, без стука распахнул осевшую дверь избы и по-хозяйски переступил через порог.
Гошка, его младшая сестрёнка Клава и братишка Миша в ожидании завтрака сидели за столом. Мать поставила перед ними чугунок с дымящейся картошкой, запотевшую кринку с молоком.
— Завтракайте и марш в школу, — сказала она. — А мне на ферму пора.
— Заправляйтесь, едоки-хлебоеды. — Кузяев покосился на чугунок с картошкой, на ребят. — А негусто у вас на столе, не велики разносолы. — И он поставил на лавку небольшой кузовок, прикрытый тряпицей…
Потом прошёлся по избе, потрогал печь, посмотрел на отсыревший угол, на заткнутое тряпкой окно, откуда тянуло холодом, и покачивал головой:
— Да-а, неказисто у вас, холодновато… Опять, значит, без дров сидите…