— А что у вас за дело к нему?

— Самое неотложное. — Стеша подошла к столу бухгалтера и спросила, правда ли, что Калугин отдал приказ выбраковывать и списывать со свинофермы всех слабых поросят.

— Приказ не приказ, а разговор у него с Кузяевым был, — объяснил бухгалтер. — Со слабаками лучше не возжаться. Канительное дело. Хватит нам и здоровых поросят.

Словом, он сказал почти то же самое, что и Кузяев. Подавленные Александра и Стеша вышли из правления.

«Значит, Кузяев не с похмелья всё это набрехал», — подумала Александра.

— Что ж делать-то будем? — с тревогой обратилась она к Стеше. — Теперь стыда не оберёшься. По всей округе разговор пойдёт: клинцовские свинарки живых поросят хоронят… — Она зябко поёжилась и туже затянула под горлом платок. — Уйду я с этой фермы — и делу конец.

— Что вы, тётя Шура? — испугалась Стеша. — Как можно? Вы же лучшая свинарка у нас…

— «Лучшая, лучшая», а вся работа впустую идёт… Словно воду решетом черпаем.

— А драться давайте… воевать! — блестя глазами, сказала Стеша. — Вот возьмём да и напишем письмо. В райком партии пошлём, в газету. Так, мол, и так, Калугин поросят губить заставляет. И все свинарки под письмом подпишутся.

— Наших начальников, похоже, ничем не проймёшь, — вздохнула Александра. — Закусили удила и мчат нас под гору…

— Проймём, тётя Шура. Вот увидите, — решительно заявила Стеша. — Мы уже одно письмо в райком отправили. Большое письмо. О всех безобразиях Калугина и его прихлебателей написали… А вот сейчас насчёт поросят сообщим…

— Кто это «мы»? — переспросила Александра.

— Колхозники… все, кто работает честно, за колхоз болеет. Вы, тётя Шура, после смерти дяди Григория не показываетесь нигде, кроме фермы, отошли от всего, а люди знаете как против Калугина накалились… — И Стеша принялась уговаривать Александру написать письмо о поросятах. Она разгорячилась, платок сполз с головы.