Направо стоял дом да Сильвы, уже описанный мной, а кругом были рассеяны скромные хижины добывателей каучука. Пальмовые деревья и кусты гуайявы образовали на этой поляне довольно густые заросли, но в сравнении с окружающими непроходимыми джунглями маленькое открытое пространство могло быть названо «поляною». Редкое явление в этих местах представляло несколько коров, которые бродили между деревьями и щипали редкую, чахлую траву.

Солнце уже совершенно взошло, но все же оно не могло совсем рассеять нависший туман. Птицы проснулись, и воздух наполнился их криками и песнями. Страстно звучали любовные призывы инамбу, на которые из глубины джунглей доносился нежный ответ подружки, а меланхоличная песня вакурао мелодично звенела далеко в лесу. Маленькие зеленые попугайчики летали вокруг, наполняя воздух довольно неприятными звуками. Это те самые попугаи, которые хорошо известны жителям больших городов, где их можно видеть в сопровождении предприимчивого итальянца, выдрессировавшего их вытаскивать из ящика билетики для лиц, желающих узнать за пять центов свою судьбу. Здесь попугаям самим приходилось заботиться о своей собственной судьбе. Из чащи джунглей несется отвратительный вой: даже в утренний час обезьяна-ревун продолжает нарушать покой своим страшным ревом.

Постепенно в поселке пробуждалась жизнь. Одетый в пижаму высокий мужчина с окладистой бородой и серьезным лицом первый увидел меня, подошел к тому месту, где я сидел, и с обычным для бразильцев радушием приветствовал меня. Его любезность была особенно приятна при моем физическом недомогании. Он пригласил меня в дом, где я снова встретился с да Сильва. Серьезный мужчина оказался секретарем да Маринга. Постоянные припадки лихорадки и скука в одиночестве наложили на него свою печать и превратили его, несмотря на сравнительно молодые годы, в тот тип нервного человека, каким неминуемо делается всякий белый после долгого пребывания в районе верхней Амазонки.