Ла Гардиа ожидал взрыва, но ванЭгмонд только повторил:

— Я вернусь.

«Если найду то, что ищу, то должен вернуться, — подумал он. — Искатели не умирают, если они превращаются в борцов».

Ла Гардиа тряхнул лысой головой и сделал нетерпеливый жест рукой.

— Вы прочли переданные вам Робинсоном книги? Представляете себе температуру? Болезни? Зверей? Дикарей? Главное — этих опасных черномазых?

Нелсон А. Ла Гардиа каждую фразу подчеркивал легким ударом ладони о стол. Сам он никогда и ни за какие деньги не поехал бы в эти проклятые места — удавы, дикари, муха Цеце и прочие африканские гадости ему были глубоко противны.

— Я вернусь, — упрямо подтвердил ванЭгмонд.

Ла Гардиа был оскорблен его спокойствием. «Бесчувственный голландский сыр!» — мысленно выругался он и спросил:

— А позвольте узнать, что дает вам основание для такой самоуверенности, сэр? Мороз берет пальцы, а крокодил, к вашему сведению, откусывает целую ногу!

— Что вы знаете о морозе, мистер Ла Гардиа… — как бы про себя, тихо проговорил Гайсберт ванЭгмонд. — Мой отец прожил нелегкую жизнь. Он был человеком старой закалки. Для меня жизнь отца — мера, его смерть — вызов. Я этот вызов принял, сэр.

— Гм… А кто была ваша мать?

— Простая женщина. Жизненные уроки до нее доходили не сразу, но однажды что-либо усвоив, она потом никогда не изменяла себе. Учила меня быть добрым и справедливым. Я не забыл ее, сэр.

Внезапная мысль осенила директора. Он поднял брови и наклонился через стол:

— Вы социалист или коммунист?

Ван Эгмонд усмехнулся.

— У меня просто не было случая проявлять доброту и сердечность. Вначале для проверки вы отправили меня в раскалённую пустыню, затем — в Гренландию, а теперь посылаете к зверям и дикарям Африки. Я полагаю, что в пустынях и джунглях социализм и коммунизм не понадобятся. Я — невключенец.