Вскоре русло кончилось, выведя нас на обширную площадку мокрой глины со множеством следов. Пока не стемнело окончательно, я бродил вокруг в надежде отыскать следы ирвэса (снежного барса) или мазаалая — гобийского бурого медведя, которого осталось всего несколько десятков штук. Их не оказалось, зато там были следы еще двух диких верблюдов, чоно (волка), шарунэг (лисицы) и множества джейранов.

Набрав сухого саксаула, мы развели костер и поужинали. К чаю на свет выбежала здоровенная черная фаланга — мохнатое страшилище размером с блюдце. Не успел я ее толком рассмотреть, как Коолт сунул мне за шиворот что-то столь же мохнатое и зубастое, пояснив: «зусаг».

Прошло не меньше минуты, прежде чем я отловил зусага у себя под рубашкой и выяснил, что это не фаланга, а очаровательный хомячок Роборовского — безобидная пушистая крошка. Более крупные хомячки по-монгольски называются «шишуухэй».

Полюбовавшись зрелищем шикарного звездного дождя, Коолт пошел спать, а я вооружился фонарем и отправился изучать фауну песков. Ночь была просто восхитительной. Под сплошь усеянным яркими звездами небом причудливо извивались корявые стволы саксаула. Этот призрачный лес населяли вполне соответствующие обитатели. По песку мягкой кошачьей походкой крались гекконы Пржевальского с чудесными золотистыми глазами и нежной «замшевой» кожей. Бесшумный, как тень, пролетел сыч, вспыхнула вдали пара зеленых точек — глаза корсака, отразившие свет фонаря. Со стороны гор донесся еле слышный волчий вой, прошуршал песком ветер, треснул сухой листок под лапками тарантула… Люблю пустыни по ночам!

Утром нас разбудил щебет птиц, отовсюду слетавшихся к маленькой луже в середине глиняного пятна. Десятки пустынных вьюрков, завирушек и саксаульных воробьев, казалось, могли бы выпить всю лужу за пару дней, но, видимо, грунтовые воды продолжали потихоньку просачиваться с гор вдоль сухого русла.