– Как вы сегодня себя чувствуете, Джерри? – спросила она.

– Великолепно,– с горечью сказал я.– Ведь в такое прелестное утро мне больше всего на свете улыбается, встав с постели, сознавать, что впереди у меня еще целый день, который надо посвятить установлению близких отношений с таможенниками.

– Ну, пожалуйста, не говорите так,– сказала Мерседес.– Вы же обещали мне, что больше не будете выходить из себя. Это же совершенно бесполезно.

– Ну и пусть бесполезно, дайте хоть отвести душу. Клянусь вам, если нас еще раз продержат полчаса перед кабинетом только для того, чтобы его обитатель в конце концов сказал нам, что это не по его части и что нам следует пройти в комнату номер семьсот четыре, я не буду отвечать за свои действия.

– Но сегодня мы идем к сеньору Гарсиа,– сказала Мерседес таким тоном, будто обещала конфету маленькому ребенку. Я фыркнул.

– Насколько мне помнится, за последние три недели только в одном этом здании мы повидались уже по крайней мере с четырнадцатью сеньорами Гарсиа. Видно, клан Гарсиа считает таможню своей старой фамильной фирмой. А все младенцы Гарсиа родятся на свет с маленькой резиновой печатью в руках,– продолжал я, распаляясь все больше и больше.– А на Рождество все они получают в подарок по выцветшему портрету Сан-Мартина, чтобы, став взрослыми, повесить его в своем кабинете.

– О, Джерри, мне кажется, вам лучше остаться в машине,– сказала Мерседес.

– Как? Лишить себя удовольствия продолжать изучение генеалогии, семейства Гарсиа?

– Ну тогда обещайте ничего не говорить,– сказала она, умоляюще поглядев на меня своими глазками, синими, как васильки.–Пожалуйста, Джерри, ни слова.

– Но я же ничего никогда и не говорю,– запротестовал я.– Если бы я действительно высказал все, что думаю, вся их таможня провалилась бы в тартарары.

– А разве не вы на днях сказали, что при диктатуре вы ввозили и увозили свои вещи и у вас никогда не было неприятностей, а теперь, при демократии, на вас смотрят как на контрабандиста?