― Общие слова. Ни капельки конкретного представления.

― Бедняга! Ты не можешь представить себе вечность? ― произнес он тоном учителя, утомленного долгим рабочим днем и оставшимся провести дополнительные занятия с отстающим учеником. ―Хорошо, скажи, какой отрезок истории, сколько веков ты можешь себе представить?

― Сколько веков? Пять-шесть тысяч лет, скажем.

― Молодец. Это еще ничего, ― сказал Искандар. ― Отложи в сторону эти пять-шесть тысяч лет и представь себе какой-нибудь хауз.

―При чем здесь стадион?!

― Говорят, представь, значит, представь!

― Ладно, представил.

― А теперь представь, что этот стадион до краев заполнен просом. Представил? Теперь вообрази, что раз в сто тысяч лет на стадион приползает один муравей и из этого огромного хирмана

― Да.

― Вот и подсчитай. Срок, за который муравей перетащит все просо, по сравнению с вечностью все равно, что одна песчинка по сравнению со всей пустыней Кара-Кум или капля воды по сравнению с Тихим океаном. Дошло?

― Да, ― у меня перехватило в горле. Я чувствовал, что все эти дипломы, аттестаты и свидетельства, которые хранятся у меня дома, будто добыты мной не честным трудом, а как-то иначе, не подобающим порядочному человеку путем… Как жаль, что нет сейчас со мной Искандара! С ним мне не было бы так тоскливо.

― Исрафил!

― Что?

― Неужели ты еще не выспался?

Он что-то промычал в ответ.

― Ну, и соня же ты! О чем мы с тобой договаривались?!

― А? О том, что будем друзьями.

― Тогда поговори со мной.

― Сейчас, ― сказал он, повернулся ко мне, закрыл глаза и захрапел.

Я выпил прихваченный из буфета коньяк в надежде на то, что это поможет мне уснуть, иначе бы я не решился на такую вольность на виду у ученых мужей ислама. И без того они посматривали косо на мое курение, на мою шевелюру, на фотоаппарат. Черт бы побрал эту бессонницу! Если бы я не сдал чемоданы в багаж, принял бы снотворное. Хартум не тетин город, чтобы по прибытии туда я мог бы свернуться калачиком и выспаться.