Сколько ни стараюсь, не могу вспомнить вторую строку. Видимо, поэт намекал на ошибку отца наших Отцов — хазрата Адама, который, послушавшись шайтана, употребил в пищу запретный злак и за этот величайший грех с треском был изгнан из рая. Невольно повторяя про себя эту строку, я не заметил, что начал петь.
Так, распевая, я смотрел на ночной Нил, цепочку береговых огней, дугой растянувшихся вдоль берега и исчезавших за купами деревьев Омдурмана. Время от времени по Нилу проходили ярко освещенные пассажирские теплоходы или какой-нибудь, катер тащил баржу. Тогда наше пристанище покачивалось словно люлька. Волны, ударяясь о борта отеля на воде и каменный берег набережной, громко плескались, разбрасывая вокруг молочно-теплые брызги.
Услышав шаги, я обернулся. Ко мне приближался мулла Урок-ака.
― Дохтур-джан, ох и искал же я вас! С ног сбился!
― Простите, я не предупредил вас, что буду на верхней палубе.
― Кхе! Думали, на верхней палубе сумеете от меня скрыться? Нет, сладкий мой братец, хоть на небо поднимитесь, я вас оттуда за ноги стащу, в землю укроетесь ― за уши вытяну, ха-ха-ха! Прости господи, прости господи, нечаянно рассмеялся.
― Мулла-ака, не опасайтесь; чтобы подняться на небо, мне не хватает святости, чтобы уйти в землю грехов.
― Вы все шутите, что ж, воля ваша, воля ваша. Среди врачей, оказывается, тоже есть шутники. Ох-хо-хо, сладкий братишка, давайте лучше подымим болгарскими сигаретами с золотыми узорами. Рахмат, рахмат,
Покачивая толстым пузом, мулла Урок-ака, пыхтя, стустился по узкому трапу и исчез.
Опять не заметил, как начал петь. Вдруг кто-то коснулся моего плеча.
― Нельзя петь, доктор. Мы находимся у благородного порога хаджжа.
Это Алланазар, тот самый молодой кори, который был в московской гостинице моим соседом по комнате.
Я обомлел от этого назидания, от тона, каким оно было высказано, и от неожиданности потерял дар речи. Алланазар, словно победивший в бою петух, выпрямился и горделиво направился вниз.