― Забыл.

Что-то екнуло у меня в груди. Когда выказываешь уважение некоторым людям, они считают, что можно зануздать тебя, словно ишака, оседлать и сесть на шею. Будь он хотя бы старше меня по годам, или нездоров, или занят срочным делом, тогда его бесцеремонность имела бы хоть какое-то основание.

Он заметил, как я насмешливо гляжу на него, на его бороду и усы, на влажные от сладкого сока губы, и заерзал. Сунул бананы в свой необъятный карман, торопливо утерся и пробормотал:

― Если вам не в тягость, конечно, дохтур-джан…

Меня рассмешила его растерянность. Мне был смешон и я сам, оттого что минуту назад чуть было не вспылил. Он этого не стоил.

― Вы уже надели новые трусы? ― спросил я с улыбкой.

―Да. А почему бы и нет?

― Пожалуйста, носите себе на здоровье.

Я прошел мимо него в каюту. Оглянувшись, увидел, что он стоит с разинутым ртом, удивленно взирая мне вслед.

В присутствии Кори-ака все они ведут себя ангелами: ходят скромно, опустив голову, вежливо слушают друг друга, пропускают вперед старших по возрасту и чину. А стоит нашему главе отвернуться, как за обеденным столом начинается перепалка.

Я сидел в каюте, обуреваемый невеселыми думами, когда раздалась весть:

― Облачитесь в ихрамы, нас ждет самолет!

Все бросились собирать вещи и совершать омовение перед облачением.

Только с помощью Исрафила мне удалось надеть ихрам. Подол получался у меня то слишком узким и мешал ходьбе, то чрезмерно широким и обнажал лодыжки, что запрещается шариатом.

Наконец, взяв свои чемоданы, я выбрался на улицу. При виде облаченных в ихрамы паломников прохожие громко благославляли нас. Как только мы сели в автобус, хаджи Абдухалил-ака крикнул:

― Лаббайка, Аллахумма, лаббайк! Ла шарика лака, лаббайк!

Уже в течение получаса все вполголоса повторяли эти слова, а теперь стали кричать: